Неосуществленные проекты монастырских реформ накануне революции 1917 г.: уединенная молитва как «святой эгоизм» или общественная деятельность как «служба миру»?

Свет мирянам — монаси, свет монахам — ангели.

Прп. Иоанн Лествичник

Благотворительность души выше благотворительности тела… для нас благотворительные учреждения будут вредными.

Арх. Никон (Рождественский)¹

Нужно, чтобы монастыри служили бедному, темному и страждущему человечеству деятельную любовью... на почве самой широкой благотворительности.

Дмитрий (Самбикин), арх. Казанский и Свияжский²

Накануне революции 1917 г. все представители российского общества жаждали перемен и даже в частной переписке того времени можно прочитать о необходимости проведения финансовых, банковских, университетских, питейных и многих других реформах³. Церковь как важнейшая часть социума не была исключением и о необходимости церковных реформ на началах соборности и ее восстановлении от самого низа — приходской жизни, до вершин церковного управления, сообщалось даже в провинциальных изданиях⁴. О грядущей свободе Церкви, ее служении, науке, обновлении и очищении с надеждой писали самые разные светские и церковные издания⁵.

Именно в это время обществом активно обсуждался вопрос — в чем сущность монастырского служения, что важнее: молитвенное предстояние монахов перед Господом или их конкретная помощь нуждающимся? Начало полемике положила статья 1902 г. детского писателя А. В. Круглова (рис. 1) "На службе миру — на службе Богу"⁶, где талантливый журналист призвал воплотить современных ему иноков Христовы заповеди помощи попавшему в беду человеку реальными действиями.

Он задался вопросом: "почему работа в больнице помешает спасению, а сидение в книжной лавке не мешает? Почему занятия в школе несовместимы с делом спасения, а заведывание монастырскими гостиницами — совместимо?", предполагая, что при таком отношении "монастыри потеряют свое обаяние в глазах народа". Писатель привел в пример деятельность великой княгини-инокини Анастасии (Романовой (1838–1900), учредившей на собственные средства Покровскую общину под Киевом, славившуюся широкой благотворительной деятельностью⁷ (ныне прославлена Киевской церковью) и известного просветителя С. А. Рачинского (1833–1902), профессора МГУ, учившего крестьянских детей⁸, потратившего на 18 основанных им сельских школ все свое состояние. Круглов провозгласил: "монастыри призываются на службу миру …наступила пора принять самое деятельное участие в деле охранения народного здравия… в области духовного просвещения народа"; справедливо констатируя: "очень мало монастырских школ…", и напоминая, что "ведь когда-то монастыри… являлись очагами просвещения".

Статья спровоцировала колоссальную лавину откликов, получив огромный общественный резонанс. Участники дискуссии яростно обсуждали, что важнее: созерцательное моление или деятельная работа? Порой предлагались радикальные меры — вплоть до предложений закрытия монастырей и передачи их имущества приходским церквам. Стихийно начавшаяся дискуссия длилась больше десять лет, обозначив глубину назревшей социально-конфессиональной проблемы и была завершена принудительно приказом "сверху". Отметим, что эти искания не были чем-то новым: предложения реформировать монашества известны с глубокой древности, "монастырский вопрос" обсуждался в России с сер. XIX в.⁹, и еще в 1883 г. философ и педагог С. Д. Левицкий (1853–1910) утверждал, что созерцательный исихазм и практически-хозяйственная деятельность могут быть совместимы¹⁰.

Острые дискуссии по вопросу о предназначении церковной благотворительности разделили спорящих на приверженцев молитвенно-созерцательного и активно-деятельного направления. Первых, "консерваторов", происходящих в основном из высшей церковной иерархии, возглавил епископ Никон (Рождественский (1851–1919)), авторитетный богослов, государственный деятель, духовный писатель. Он видел повышение авторитета Церкви в большем церковном "благолепии", связанным с улучшением экономического статуса. Представители второго направления ратовали за "адресную" борьбу с бедностью и пороком, лично щедро тратя средства на различные благотворительные заведения служения монашествующих, как, например, горячо любимый народом петербургский пастырь Иоанн Кронштадтский (И. И. Сергиев (1829–1909)). Несмотря на то, что вопрос был обозначен мирянином, проблема не сводилась к разногласию церковных и светских авторов.

Задал тон полемике, в которой приняли участие представители всех сословий, архиеп. Никон, написав ряд работ о монашестве¹¹, а через несколько лет созвав Первый съезд монашествующих. В отчет на упреки А. В. Круглова, что монахи не окормляют окрестное население, он заявил, что "грамотность еще не есть великое нравственное благо для народа"¹², а "вся церковная жизнь монастыря сосредотачивается в истовом исполнении богослужений"¹³. В статье "Православный идеал монашества"¹⁴ он предположил, что "внешняя деятельность и благотворительность погубит монастыри". А в ответ на упрек, что монахи уклоняются от общественной деятельности, ответил, что "организация труда совершенно несогласима с самыми элементарными требованиями правильной духовной жизни и монастырской дисциплины"¹⁵ (рис. 2).

Эту консервативную позицию — молитвенного предстояния иноков Богу за грешное человечество, поддержал ректор Вифанской Духовной семинарии прот. А. А. Беляев (1847–1918) (рис. 3), полагая, что неизбежное соприкосновение с мирской суетой отвлечет иноков от их высокого предназначения — молитвы. Защищая возможность индивидуализации духовной жизни, несовместимой с воспитанием детей и уходом за больными, он предлагал нанимать для этой деятельности квалифицированных работников или платить взносы на их содержание¹⁶. Это и так широко практиковалось, в частности, в московских мужских обителях, где все работы выполнялись нанятыми рабочими и прислугой.

Но многие церковные деятели выступали против сугубого затворничества, требуя от обителей деятельного служения ближнему. Горячо поддержал А. В. Круглова доктор церковной истории, профессор Московской духовной академии (МДА) Н. Ф. Каптерев (1848–1918) (рис. 4), напоминая, что еще прп. Максим Грек, видя истовую обрядовость русских монахов, проповедовал русским, что "все монашеские качества и подвиги сами по себе не имеют спасающего значения, если не сопровождаются деятельным исполнением заповедей Христовых", которое "не может быть достигнуто вне мира"¹⁷. В пример Каптерев приводил католическое монашество с его деятельным служением¹⁸, утверждая, что "чисто физический подвиг благочестия" еще не залог спасения, а истинное монашество заключается "в деятельном непрестанном проявлении к нашим ближним любви, правды, милости и проч., без которых ни одному человеку невозможно спаститися". Он напоминал, что великие пустынники не только не разрывали связи "с мiром", но и стремились разными путями излить в него улучшение, врачевание и смягчение его скорбей и немощей путем активных деяний.

Профессор Московской духовной академии С. И. Смирнов (1870–1916) (рис. 5) резко обвинил архим. Никона в "полном индивидуализме спасения", далеком от воззрений Нила Сорского¹⁹. В своей фундаментальной работе он подчеркнул актуальность темы подзаголовком "К полемике о монашестве", доказательно опубликовав материалы о деятельном служении русского монашества до XV в., ссылаясь на жития Феодосия Печерского, Ефросина Псковского, Корнилия Комельского, Кирилла Белозерского, Павла Обнорского, Сергия Радонежского.

Его исследование получило высокую оценку В. О. Ключевского и было отмечено Макарьевской премией²⁰. С. И. Смирнов доказывал, что организованная благотворительность — "неразрывная часть монастырского строя, один из краеугольных камней, которым держится порядок в обители и сохраняется общежительный устав", утверждая, что "падение благотворительности — знак печального состояния монашества"²¹. Полагая, что личное понятие о спасении "узко", и "нет спасения без участия в общественном благе", он выделял четыре вида монашеского служения: молитва, учительство, печалование за мирян и благотворительность²². Опираясь на опыт прп. Феодосия Печерского, он заключал, что монахи, ищущие спасения только подвигами аскетизма, подобны неразумным девам, поскольку в светильниках их душ не нашлось масла милостыни. Его мнение было радикальным: "Как чумы, архим. Никон боится превращения монастырей в благотворительные учреждения, а между тем он должен знать, что в древней Руси не было строгой границы между монастырем и богадельней... безмолвники и созерцатели Древней Руси не считали уединение инока полным освобождением его от обязанностей служить мирским ближним"²³.

Это мнение не было новым, ведь в 1892 г. незадолго до разразившегося диспута архим. Киево-Почаевской Лавры Антоний Волынский (в миру А. П. Храповицкий (1863–1936)), осуждал "религиозных эгоистов", ищущих исключительно личного спасения, отрицающих земное бытие окружающих ради своей жизни вечной, считая, что "христианство есть чистый альтруизм, чуждый всякого утилитаризма", и "самые строгие отшельники болели душой за грехи людей и с любовью о них молились"²⁴. В этом его мнение близко архим. Антонию (Капустину (1817–1894)), считавшему, что "аскетизм, даже отшельнический, разрешается в пастырство"²⁵. С тем, что отшельничество — временное явление, необходимое для самосовершенствования инока, были согласны и светские публицисты, так, философ Л. П. Тихомиров (1852–1923) полагал, что пустынники стремились не к религиозной изолированности, а избегали недостойного окружения: "святые отшельники, пустынники, столпники и т.д. уходили не от Церкви, а от мира сего, от социальной среды как таковой"²⁶.

Но если одни авторы полагали, что "благотворительные учреждения — это есть живое воплощение учительной силы Церкви и духа ея"²⁷, то другие защищали возможность уединенной молитвы иноков, ради которой они и отреклись мира. Например, профессор МДА А. И. Введенский (1861–1913), опасался "тонкой замены" православно-русского идеала, определяемого идеей Богочеловека, идеалом западным…", т.е. гуманистичным (в терминологии автора "гуманитарным"²⁸). Отметим, что "индивидуальный" характер аскетизма, чуждый общественным интересам, поддерживали проф. А. И. Гренков (1839–1901) и С. Д. Левитский²⁹ (1853 — после 1917), считали достаточными созерцательную молитву и случайные благодеяния в виде милостыни. Профессор свящ. Т. И. Буткевич (1854–1925) полагал, что аскет помогает нуждающимся словами утешения и наставления, а монашество — не суть, а форма аскетизма³⁰. Церковные авторы настаивали на учительном проповедничестве, напоминая, что "истинное монашество осуществляется в рубище и нищете … внешними мероприятиями и предписаниями невозможно достигнуть истинного духа монашества, но усилением дисциплины можно заставить монахов жить по действительному и строгому монашескому уставу"³¹.

Ярким примером такого служения служит деятельность игуменьи Богородичного монастыря в Лесне графини Екатерины (Ефимовской), ученицы С. А. Рачинского, месточтимо прославенной Русской Православной Церковью за рубежом. В монастыре при ее настоятельстве обучались 700 воспитанников и учащихся³², и она считала, что служением монахов должны быть "школа, начиная с низшей и кончая высшей, больница, приют, богадельня, тюрьма"³³, убеждая, что назначение монахов — бескорыстно служить своему народу.

В 1904 г. профессора МДА, получив запретительное распоряжение Святейшего Синода, вышли из дискуссии, но спор уже выплеснулся за стены Академии, став достоянием широкой общественности. После революционных событий 1905 г., глубокие изменения, происходившие в обществе, привели к появлению т.н. "духовной оппозиции", уже не предлагавшей, а требовавшей от иноков конкретной благотворительности: ухода за больными, воспитания детей, учреждения обществ трезвости и т.п. В печати стали появляться материалы, призывавшие монастыри к немедленной помощи ближнему.

Казанский священник, будущий новомученик Николай Троицкий (1895–1937) (рис. 6), иеромонах Евфимий (Трунов (1862–1929)) (рис. 7), публикующийся под псевдонимом С. А. Нилус³⁴ приняли активное участие в обсуждении вопроса, который порой ставился крайне остро: а нужны ли вообще монастыри, на которые со всей ревностью верующего сердца отвечали иноки.

"Любовь к ближнему и служение благу ближнего во имя этой любви — главнейшая нравственная обязанность христианина, и только тот, кто положит душу свою за други своя, спасёт её, — начал статью евангельскими словами Николай Троицкий. — Нельзя установить одну какую-нибудь определённую форму для общественной деятельности монастырей: "дух, идеже хощет, дышет". Один монастырь может быть велик и славен старчеством; иной может широко развивать благотворительную деятельность и т.д. Но идеалом для всех монастырей должен быть монастырь, в котором широко развиты все виды общественной деятельности и в котором горит ярким пламенем светильник созерцательной жизни отшельников"³⁵.

Возражая против деятельного служения обителей, свящ. Сергий Четвериков (рис. 8) будущий деятель Русского Зарубежья, активно помогавший русским изгнанникам после революции³⁶, принявший перед смертью схиму, полагал, что привлечение иноков к такому служению приведет к "подмене монашеского идеала другим", считая важным лишь духовное просвещение народа:

"…блюсти чистоту веры и жизни христианской … живым примером свидетельствовать озлобленным и изолгавшимся людям что она, эта правда, еще живет на земле, и тем проливать на их больные души умиротворение и обновление!"³⁷.

Мнение об исключительно духовной поддержке общества, будучи вне его, было близко многим священнослужителям: "Молитвою, утешением, назиданием, милостынею, просвещением и т.д. иночество может нести великую службу миру, не живя в мире, и перестает быть выражением истинного христианского аскетизма, когда забывает об этой обязательной службе обществу, питающему его телесно"³⁸. Так мыслил будущий священномученик протоиерей Иоанн Восторгов (1864–1918) (рис. 9), просветитель и миссионер, горячо защищавший монашество. Он полагал, что "неизбежное соприкосновение с мирской суетой отвлечет иноков от их высокого предназначения — молитвы, а церковные взносы и пожертвования в различные благотворительные общества полностью компенсируют участие в судьбах страждущих"³⁹.

По мнению архим. Никона (Рождественского) любая внешняя деятельность отвлекает иноков от сути монашества, постепенно превращая служение в формальность, при которой теряется молитвенная суть⁴⁰. В ответ на справедливые упреки в уклонении от общественной деятельности, он иронизировал:

"…подумать только, что станется с нашими обителями, если они заведут у себя "благотворительные" учреждения, в коих должны работать монашествующие. Богослужение сократится в них до минимума, по подобию приходских церквей (пример — Киевский Покровский женский монастырь), старчество иссякнет вовсе, дух его отлетит, монахи будут обмирщаться, забудут обеты о блюдении сердца и совести в отношении помыслов и внутренних движений сердца. Самая совесть станет снисходительнее, покладистее. Монастыри просто обратятся в благотворительные и просветительные учреждения, так и народ будет смотреть на них. Народ смотрит на монастырь как место благостного исцеления своего духа, исцеления душевных недугов, жаждет поучений, надеется найти в обителях в скорбях, молитв за грешный мир. … И если мы не даем всего этого русской православной душе, то за это вот — Богу ответим! И страшно ответим, если вместо всего этого духовного дара, этой духовной милостыни народу, соблазняем его своими пороками!".

Предположим, что история Церкви советского времени — ответ на прозрение владыки, тот самый "страшный ответ", который вряд ли нуждается в комментариях...

Полемика не ограничилась московскими и лаврскими изданиями, отклики на злободневную тему продолжались в изданиях всей страны⁴¹. Порой радикально настроенные публицисты называли аскетизм "духовным жонглерством", или даже "извращением" Христова учения⁴².

В мае 1905 г. "Московская неделя" писала об "убийственной политике, которая всецело царила у нас в области религии, школы и культуры"⁴³. Организованный в 1905 г. К. П. Победоносцевым (1830–1907) опрос епархиальных архиереев, ответивших на вопросы разосланной Синодом анкеты, продемонстрировал необходимость перемен: восстановления соборных начал церковной жизни и реформ монастырской жизни⁴⁴. Восстановление патриаршества было единодушно поддержано церковными и светскими деятелями, членами Синода, что позволило И. К. Смоличу писать о небывалом единении Церкви⁴⁵. Из 132 опрошенных архиереев только четверо отказалась от идеи патриаршества, желая сохранить существующий уклад⁴⁶.

Широкое освещение в прессе получило Предсоборное Присутствие⁴⁷, в 1906 г. проведенное в Александро-Невской лавре, созванное для подготовки к Поместному Собору Русской Церкви. Его участники, среди которых было много священников, мирян, историков Церкви, общественных деятелей, рассматривали проекты возможных реформ в сфере церковного управления, духовно-учебных заведений, церковного суда, благоустроения приходов и т.д. Отчеты о заседаниях печатались в прессе, в изданиях "Ведомости", "Новое время", "Московские ведомости", "Биржевые ведомости", "Русский листок".

Вопросы монастырской жизни рассматривались на отдельных заседаниях Присутствия, во время которых был продолжен древний спор иосифлян и нестяжателей: имеет ли монастырь право быть богатым, дабы творить милостыню. Казанский архиеп. Димитрий (Самбикин (1839–1908), предлагал лишить монастыри права приобретения недвижимости, но "предоставить свободу экономическим операциям в форме призрения бедных, вдов и сирот, устройства больниц, обучения детей, проповеди среди иноверцев"⁴⁸.

Литература, посвященная церковной реформе, опубликованная в период проведения Предсоборного Присутствия в 1905–1906 гг., чрезвычайно обширна: по сведениям С. Л. Фирсова только за один месяц 1905 г. (с 17 марта по 17 апреля) вышло 417 статей, а до июня еще 573⁴⁹, что наглядно демонстрирует актуальность обсуждавшихся вопросов и степень вовлеченности общества в дискуссию. И церковным, и светским представителям было очевидно, что назрела необходимость перемен, однако основные предложения Присутствия только через 10 лет обсуждались на Поместном Соборе.

В 1908 г. И. В. Преображенским (1854–1919), одним из сторонников проведения радикальной церковной реформы, был составлен сборник статей церковных и светских публицистов⁵⁰, отразивший работу Присутствия. В книге рассмотрены возможности совмещения монашества и архиерейства, защиты от власти епископата, обсуждалась кастовость священства. Особенно остро со страниц сборника звучала мысль о невозможности реализовать духовные искания в существовавших церковных рамках. Автор полагал, что именно это заставляло интеллигенцию увлекаться мистицизмом и теософией.

Важно подчеркнуть, что поскольку среди 60 газетных и журнальных публикаций только четыре были написаны церковными представителями, ясно, что светское общество остро жаждало обновления Церкви, надеясь на быстрые изменения. И многие продолжали видеть в монастырской жизни особый смысл — "во влиянии на совесть и жизнь миллионов людей… не в почтенных стенах своих, поросших ленью духовной, подбеленных ложью фарисейскою, загрязнённых корыстью превративших дом молитвы в столы менял небеснаго на земное и торгашей остатками любви к святыне и благочестию! Они еще живы в сердцах тех, что и поныне, сквозь зной и стужу, за тысячи верст, не смущаясь соблазном и обманами, стремятся сюда зачерпнуть устами, жаждущими правды"⁵¹. Но даже в благочестивом издании "Русский инок", предназначенном для монашествующих, можно встретить замечания, что "Кружка в монастырях многих губит"⁵².

В 1908–1909 гг. в Нижнем Новгороде издавался ежемесячный иллюстрированный журнал "Монастырь" для монашества, духовенства и паломничества, задачей которого ставилось "доказать полезность их для православия в своем краю"⁵³, хотя часть издания посвящалась истории монастырей Афона и Палестины. В журнале продолжилась дискуссия о назначении монастырей, и сообщалось, что несмотря на их "случайных обитателей" (певцы, повара, служители, носящие подрясники, но уклоняющиеся от дисциплины), общий нравственный настоящих послушников "представляет духовный цвет нашего простонародья и стоит на большой высоте сравнительно с мiром"⁵⁴. Еще перед началом Первого монашеского съезда на страницах журнала были высказаны пожелания:

…4. Чтобы настоятели и братия монастырская отнюдь у себя в кельях не держала водки, вина, пиво, закусок сластей и табаку и чтобы никто из них не принимал гостей. Вообще даже на трапезе употребление водки нежелательно.

5. чтобы все в монастырях начиная с настоятелем занимались физическим трудом;

6. чтобы сборщики из монастырей, особенно женских, не ходили за сбором денег по пивным и трактирам.

7. чтобы монашествующие не если мяса там, где это дозволено, например, в Западном крае⁵⁵.

В 1908 г. в Киеве прошел IV Всероссийский миссионерский съезд, на котором рассматривалась возможность привлечения к миссионерской деятельности монастырей путем привлечения на службы богомольцев, с которыми нужно проводить беседы. Предполагалось открытие миссионерских школ в монастырях, с хотя в ходе обсуждений высказывались опасения о недостаточном уровне образования насельников. Насельницам женских монастырей предлагалось заниматься воспитанием детей, организацией больниц, а также столовых для православных и католиков. Изначально речь шла о западных епархиях, но в итоге определение Святейшего Синода 27 января 1909 г. было распространено на все российские монастыри⁵⁶. В этом же году прошел съезд по борьбе с алкоголизмом, где было признано желательным, чтобы все монастыри были привлечены к борьбе с алкоголизмом путем устройства школ наподобие Сергиевской школы под Санкт-Петербургом⁵⁷, организации монастырских обществ трезвости, о чем участники ходатайствовали перед Святейшим Синодом⁵⁸.

Но волнующий общество вопрос не был решен, и вскоре активно обсуждался на Первом монашеском съезде 1909 г. Это знаковое событие состоялось в июле в стенах Троице-Сергиевой лавры по инициативе еп. Никона (Рождественского), было приурочено ко дню обретения мощей прп. Сергия Радонежского и широко освещалось прессой (рис. 10).

В Съезде участвовали 110 представителей: 50 действительных членов и 60 с правом совещательного голоса, приехавших из мужских монастырей большинства епархий России, хотя изначально планировалось пригласить и игумений. Из более чем 500 существующих на то время в стране монастырей прибыли представители только из 39, что, по мнению некоторых участников, было личным выбором еп. Никона⁵⁹. Отстранение "младших братии" вызвало негодование журналистов: "как будто малые монастыри и наименее благоустроенные обители не заинтересованы в общем упорядочении монастырского вопроса"⁶⁰. Так что у газетчиков были основания называть Съезд "скрытым" и "профильтрованным", тем более что выяснилось, что уважаемые старцы, замеченные в беседах с корреспондентами, получали начальственные "внушения".

Кризисные явления монашества отразились уже в Программе Первого монашеского съезда⁶¹, а необходимость обновления признавалась церковной⁶² и светской печатью⁶³. Поднятые вопросы: обязательное введение общежития, соблюдение дисциплины, тщательный отбор будущих монахов, строгое воздержание от спиртного, восстановление старчества, упрощение процедуры выхода из монашества неисправимых пьяниц и др., активно обсуждались участниками⁶⁴. Съезд был призван решить множество наболевших вопросов монастырской жизни: "пьянство, распущенность и сребролюбие", "разлагающий дух стяжательства"⁶⁵, бесконтрольный переход монашествующих из одного монастыря в другой, безграмотность духовников, не являющихся авторитетом для братии и пр. Участник съезда иер. Серафим (Кузнецов) (рис. 11) в своем дневнике зафиксировал 22 обсуждавшихся вопроса, в т.ч. восстановление старчества; введение в чин пострижения обет воздержания от спиртных напитков; руководство паломниками; запрет самовольных переходов послушников в другие монастыри; исключение неисправимых иноков; устранение женской прислуги в мужских монастырях; запрет хождения иноков со "святными" за сбором милостыни и др.⁶⁶.

В течение недели журналисты столичных газет внимательно следили за дебатами, публикуя ежедневные отчеты. На съезде прозвучали резкие оценки монастырской действительности. При открытии съезда преосвященный митрополит Владимир (Богоявленский) (1848–1918), первый архиерей-новомученик Русской Церкви, выразил сожаление, что монастыри, "богатея материально, к сожалению, не богатели духовно", провозгласив: "не монастыри нужно изгонять из мира, а скорее мир из монастырей, т.е. тот всеколеблющий, всеразрушающий и всерастлевающий дух мира"⁶⁷. В докладе председательствующего владыки Никона (Рождественского), озаглавленном "Нужды современного русского монашества", признавалось: "монашество наше в духовном отношении все более и более опускается. Духовная жизнь гаснет в нем, а без нее и самое монашество теряет смысл"⁶⁸. Самым главным владыка считал восстановление института старчества, которое он называл "жизненным нервом" монашества, декларируя, что "при самом идеальном настоятеле нужен, по немощам нашего времени, старец в каждой обители"⁶⁹. В пример ставились оптинские, валаамские, глинские старцы. Принятое решение было прокомментировано в прессе т.о.: "…от бумажного постановления до проведения в жизнь, конечно, дистанция огромного размера".

Причину упадка духовной жизни владыка видел в нарушении дисциплины, которая, прежде всего, заключалась в самовольном переходе послушников, певчих и регентов из монастыря в монастырь, что объяснялось их стремлением найти в обителях не духовное спасение, а "стол и кров". Для повышения уровня монашествующих предполагалось учреждение курсов для послушников, ужесточение правил их приема в монашество. Никон требовал жесткого контроля "толп бродяг, наемных певчих и регентов самого сомнительного поведения", которые свободно бродят по российским обителям. Им был введен запрет на самовольные переходы из одного монастыря в другой и было принято решение "порочным монахам не давать билетов для приискания мест в других обителях"⁷⁰ рассмотрена процедура снятия сана с "зазорных" иноков. По образцу афонского Протата планировалось создать при Синоде единую картотеку на "бродячих" монахов и послушников для осуществления контроля над ними. Важным было постановление об исключении без участия Синода неисправимых иноков, характеризовавшихся как "беспробудные пьяницы и бессовестные развратники"⁷¹. При этом участники съезда напомнили, что до 1871 г. изгнанных, и самовольно ушедших монахов было рекомендовано отдавать в рекруты⁷², хотя виновному давались шансы на исправление: после увещевания следовало доносить о нем сначала благочинному, а затем епархиальному архиерею. При неисправимом поведении заблудшего следовало возвратить "в первобытное состояние", лишая монашеского звания, "теплого места" и иноческой одежды: "Вменить настоятелям в строгую обязанность отпускать из монастыря увольняемых ими по своей воле уходящих послушников в вольной одежде и с остриженными волосами"⁷³.

Для восстановления дисциплины еп. Никон считал необходимым учреждение школ для послушников и сдачи ими экзаменов по истории иночества, аскетике, учению святых отцов, закону Божиему, учению о богослужении, церковному уставу, краткому катехизису, краткой истории монашества, для чего необходимо формирование монастырских библиотек, подготовки наставников из братии, а также подготовка миссионеров для борьбы с раскольниками.

В первый же день на съезде обсуждался вопрос о трезвенности иноков⁷⁴. Иером. Вениамин (Можайский) поднял вопрос о вине: "ни гости, ни болезнь не должны оправдывать" его употребление иноками. Развивая тему, еп. Никон произнес "задушевное слово о необходимости полного воздержания от вина в обителях… даже в случаях прибытия высоких гостей"⁷⁵. После этого была принята соответствующая резолюция, и 5 июля "впервые из монастырской жизни было изъято вино", — по распоряжению архим. Товии (Цымбалова) вино не было выдано лаврским монахам, а участниками съезда даже было предложено внести в чин пострижения особое отречение от спиртного. Но еще в 1860-е гг. один из учеников иконописной палаты, живший в Лавре, с юмором описывал пронос крепких напитков в монашеские кельи, несмотря на порки застигнутых розгами, выделив три группы монахов, последняя из которых приходила в монастырь, чтобы беспечально жить на всем готовом, тайно бражничать или скопить деньгу⁷⁶.

Председательствующим Съезда еп. Никоном (Рождественским) осуждалось священноначалие из "т.н. почетных настоятелей и архиереев", не прошедших все иерархические ступени, начиная с послушания, и по сути, незнакомых с иночеством. Он настаивал, что настоятель "должен быть питомец монастыря, монах в душе и по призванию". Для того чтобы будущие архиереи прошли, хотя бы кратко, все низшие ступени иерархической лестницы, он обратился к ученому монашеству: во время учебы каникулы проводить в монастырских стенах, выполняя послушания; после завершения обучения пройти искус хотя бы в течение года в подчинении старцу; постригаться только после окончания учения, а не на студенческой скамье⁷⁷.

Участники Съезда обсудили притеснение внутри-монастырской инициативы центральным управлением, прямо заявляя, что "чем монастырь дальше от центрального епархиального управления, чем меньше зависит от влияния консисторий, контроля чиновников, тем больше расцветает и в духовном, и в материальном отношении"⁷⁸. Важным решением стало устранение епископов от управления обителями, и, только сложив административные полномочия, они получали право проживать в монастырях. Также была рекомендована отмена зависимости от чиновников консисторий и епископата. Но несмотря на рекомендации, Комиссией Первого всероссийского съезда монашествующих 1909 г. по переводу всех монастырей на общежительство было решено, что "вводить общежитие разорительно в экономическом отношении, т.к. потребуются тысячи рублей на обзаведение монастырской братии бельем, обувью и одеждой"⁷⁹.

Кроме того, обсуждались непосильные для небогатых монастырей обязательные сборы и осуждались расходы на "кормление" епархиальных архиереев, которые становились непосильной ношей. Участники Съезда осуждали эту выплату, приводящую к тому, что монахам бедных монастырей даже приходилось "попрошайничать со сборными книжками"⁸⁰. Решено было закрыть монастыри, которые не могут себя прокормить, чтобы избежать "гнета обязательных сборов, при непосильном бремени содержания нескольких школ"⁸¹ и исключить "сборы с книжками", "хождения по сборам посредством писем", т.е. запретить сбор милостыни со святынями и письменные обращения к благотворителям. Хотя эта мера значительно усложнила финансовое положение женских обителей.

Жаркую дискуссию, расколовшую в итоге участников на две непримиримые группы, вызвал вопрос об архиерействе, поднятый настоятелем Троицко-Варечковской пустыни. По выражению журналиста, он "зажег", собрание, заявив о деспотизме и стяжательстве архиереев, утверждая, что средства архиереев, имеющих из монастырской казны жалования 40 000 руб., "достигают миллионной цифры". Причем ради выплат "братии приходится идти по миру, чтобы собрать дань для своего владыки", полагая, что при такой ситуации "монастыри никогда не поднимутся". Протесты участников против архиерейской привилегированности, деспотизма и произвола достигли такого накала, что Никон "был удручен", доказывая, что в "своих епархиях владыка должен быть подобен владыкам земным…, архиереи всегда были самодержавны в своих епархиях, и пока это существовало, Церковь находилась в цветущем состоянии". Вопрос остался открытым, решения по нему вынесено не было.

Многие участники съезда резко осудили иноков — владельцев капиталов, считая, что собственность делает их "самочинниками". Архим. Нафанаил (Троцкий) (1864–1933) порицал возможность иноков свободно распоряжаться собственными деньгами:

"Если Господь и св. отцы не устанавливали кружечность монастырей, то что же они такое?... извращение и уродство… исполняя обеты, имеют в карманах кредитные билеты для входа во все мирские заведения, выданные им их же начальством, идут к портному, швее и прачке… некоторые из них пристращаются к деньгам, которые становятся для них золотым тельцом…".

Иеромон. Иосаф отметил, что стремление "добыть себе копейку всякими недозволенными способами…" приводит к "утаиванию, а то и прямо воровству монастырских денег во время исполнения треб; отсюда разные знакомства с т.н. благодетелями. Отсюда и тот разлагающий монашество дух, который породил в иноках полное безразличие по отношению к монашеским обетам нестяжания…"⁸². В разгар Съезда в печати появлялись сообщения, что бывший ризничий Александро-Невской лавры архим. Серафим, недавно принявший схиму и удалившийся на покой в свою вновь отстроенную келью в Лаврском имении Лужского уезда, составил завещание на 71 250 руб., накопленных им в монастыре⁸³.

Затрагивался вопрос о монастырских настоятелях и игуменах, направляющих усилия исключительно на улучшение экономической жизни обители, пренебрегая духовной. Еп. Митрофан, упрекая настоятелей во внешнем служении, а также в том, что они "...редко посещают церковные службы и общее монастырское правило, в общей братской трапезе почти не бывают", делал закономерный вывод: каков настоятель, такова и братия⁸⁴. В результате прений было принято решение, что содержание настоятеля не должно превышать содержание рядового инока более, чем на треть.

Уделили внимание и женским монастырям, поскольку огромное количество неуказных послушниц, десятилетиями ждавших пострига, не включались в официальные списки насельниц, питались "своекоштно" и далеко не всегда вдоволь. Порой нелегкая участь ожидала и "безмолвного послушника-прислужника, вся будущность которого зависела от отца настоятеля"⁸⁵.

Один из участников резко осудил барство иноков, описав его в следующих выражениях: "…нечего говорить о том, чтобы послушник… вчерашний крестьянин, сам себе вымыл белье, подмыл полы в келии…, надел подрясник и вместо смирения, стал барином". О том, что "многолетняя монастырская жизнь отучила их [иноков] от полевых и домашних сельских работ и забот, приучила есть готовый, притом очень вкусный хлеб и не заботиться о завтрашнем дне"⁸⁶, прекрасно были осведомлены начальствующие.

В ходе заседания 10 июля обсуждался вопрос об удалении женской прислуги (скотниц, прачек, кухарок) из мужских монастырей, однако единодушия при этом не наблюдалось. Возможность проживания женщин в мужских обителях исключалась: "Чтобы не было лиц другого пола… а где этого невозможно избежать, жить вне стен монастыря и быть зрелых лет⁸⁷". Это вызвало раздражение некоторых участников, считавших, что выполнение грязных работ монахами вызовет насмешки над ними богомольцев. "Не приказать ли монахам взяться за доение коров!", — восклицал один из участников Съезда. Более того, игумен Маврикий отметил непроизводительность мужского труда по сравнению с женским, уверяя, что послушники не справятся со стиркой или сделают это хуже женщин. Вопрос вызвал такие дебаты, что еп. Никон посчитал это "делом сатаны". В результате было принято решение оставить женскую прислугу, но вывести ее за монастырские стены.

Единогласно было принято решение о выборности настоятелей, причем подчеркивалось, что Святейшему Синоду остается только санкционировать это решение. Однако вопрос о введении общежития не получил однозначной поддержки. Так, иноки отдаленных обителей полагали, что "стесните личность, и наиболее талантливые люди уйдут из монастырей". Некоторые настоятели считали, что введение общежития должно быть личным выбором игумена. Архим. Герон, настоятель Новоафонского монастыря, полагал, что общежитие будет "…действительным, когда уступок не будет ни одному насельнику, будь то иеромонах, или сам настоятель", и, если в общежительных монастырях игумен, старшие братия, или иноки, имеющие влиятельных покровителей, имеют особые условия, "режим ломается". В качестве примера он привел себя, где "…я сам первый и на работе, и на молитве, и на трапезе", считая, что равное отношение к послушаниям всех новоафонских иноков позволило стать монастырю образцовым.

Большой неожиданностью для участников стало обнародование подтасовок в документации, когда по ходу проведения заседаний выяснилось, что президиум правит постановления Съезда, так что итоговые резолюции значительно отличаются от первых редакций. Протест с требованием предоставить в распоряжение съезда копии постановлений заявил наместник Лавры архим. Товия, его поддержали все участники, и растерявшийся еп. Никон ответил, что "копии еще не готовы". В знак протеста многие из участников досрочно покинули съезд, сославшись на сенокосную пору. Среди уехавших были харьковский еп. Митрофан (Абрамов (1876–1945)), настоятели Александро-Невской и Киево-Печерской лавр, а также Задонского монастыря, покинувшие Лавру, как говорилось в статье, "с большим скептицизмом".

Пресса отразила полярные мнения участников: "…еп. Никон заявляет, что результаты съезда весьма плодотворны и принесут обильные и благие результаты. Большинство делегатов, однако, совершенно другого мнения. Еп. Митрофан Елецкий категорически утверждает в письменном заявлении, что он не верит в возможность возрождения монастырей..."⁸⁸.

Уже после завершения работы Съезда в "Церковных ведомостях" была напечатана заметка Е. Н. Поселянина (1870–1931) о том, что "...на съезде совсем не был затронут один из важнейших вопросов монашеской жизни: о благотворительной деятельности монастырей". Еп. Никон ответил резкой статьей, в которой еще раз однозначно высказал протест:

"…благотворительных учреждений, в коих жизнь без правильной организации труда невозможна. …то, к чему призывает Поселянин, — попытка "мира" вторгнуться в монастыри, отвлечь иноков от "единого на потребу", использовать их применительно к мирским нуждам… В таком случае не лучше ли некоторые монастыри совсем закрыть, чем преобразовывать их в какие-то монастыри нового типа. Открывайте, если угодно и какие угодно союзы, братства, общины..., но не называйте уже их монастырями, дабы не смешивать понятий, не подменивать одно другим, не изменять основному принципу и не делать уступки духу времени в самой сущности дела".

Большинство решений Съезда осталось лишь благими пожеланиями: общежительство, введение личного труда, запрет на личные финансовые сбережения иноков, устранение женской прислуги в мужских монастырях и др. не были реализованы. Даже в монастырской печати появлялись сведения о том, что "монахи открыто безобразничают"⁸⁹. И, судя по всему, именно иноками произносились самые горькие слова о продолжающемся разложении монашества Православной Церкви. Авторитетные церковные деятели нач. XX в. признавали, что кризис монашества является частью кризиса Церкви как части "дряблого и душевно больного"⁹⁰ общества. Однако число благочестивых паломников с пожертвованиями в монастырях не оскудевало, а с началом Первой мировой войны даже увеличилось.

Многие наблюдатели остались разочарованы результатами Съезда, так, в статье "Итоги иноческого съезда", опубликованной в газете "Колокол", говорилось, что рядовой иеромонах, бывший крестьянин живет жизнью, много комфортнее, чем в миру, где "в лучшем случае на должности дворника, кучера, рабочего получал бы 8-10 руб. в месяц и обязан был кормить семью. А теперь он — батюшка, к нему подходят под благословение, он принят в хороших домах, сидит рядом с купцами и господами"⁹¹.

Одним из невыполненных решений было развитие личного труда, который виделся как крайняя мера, ведь "при оскудении пожертвований со временем придется перейти на трудовой способ добывания". Вероятно, что в основе этого лежит не столько "критиканство", сколько неразрешимая скорбь о том, что идеал монашества остается недостижимым. Авторитетные церковные деятели справедливо замечали, что кризис монашества — это отражение кризиса всего общества и еще в 1869 г. Игнатий (Брянчанинов) (1807–1867), епископ Русской Православной Церкви, богослов и проповедник, причисленный к лику святых в 1988 г., писал: "Упадок нравственности монахов находится в теснейшей связи с упадком нравственности мирян… Недуг — общий! Восплачем о нем вместе и вместе позаботимся о исцелении его!⁹²" Глубокий внутренний кризис Церкви⁹³, падение ее авторитета, громоздкий бюрократический аппарат, пытающийся контролировать все сферы деятельности, не могли не сказаться на сути монастырской жизни.

В 1910 г. еп. Никоном была подготовлено издание, последовательно отстаивавшее право монахов исключительно на духовную жизнь, свободную от житейских попечений, где он назвал введение благотворительности "масонским заговором против сути монашества"⁹⁴. Хотя он рассчитывал провести решения Съезда в жизнь через год или два, в действительности ничего не изменилось, к началу революции ни одна из проблем не была решена. Так, член Государственной Думы И. Никаноров писал в 1910 г., что причиной "ужасного состоянии" Русской Церкви являются "синодальные порядки"⁹⁵. В прессе печатались радикальные предложения:

"…радикальный состав первой Государственной Думы коснулся отобрания монастырских земель… знаем также, что на одном экстренном Епархиальном съезде 1906 г. некоторые депутаты возбудили вопрос о постепенном закрытии монастырей в своей епархии, якобы не имеющих заслуг или неизвестных строго идеальной жизнью монашествующих и капиталы их отобрать в пользу духовенства, и Съезд выразил полную солидарность с мнением возбудивших этот вопрос и постановил ходатайствовать о сем перед Св. Синодом. Да одни ли только эти избранники народа так и подобно сему относятся к монашествующим и монастырям?"⁹⁶

Вопрос о сущности монашеского служения оставался предметом дальнейшего обсуждения, о чем свидетельствует публикация ряда монографий, издаванных по всей стране⁹⁷. В нач. XX в. С. Н. Булгаков, упрекая православный клир в невежестве в вопросах социологии, называл благотворительность "эффективным делом социальной техники"⁹⁸, хотя примеры деятельного служения православных обителей не были единичными.

В это время в Москве существовало значительное число сестринских общин — Покровская, Иверская, Александровская, Павловская, Марфо-Мариинская женские общины, зарегистрированные по Православному ведомству, где сестры служили Господу через ближнего, не принимая монашеских обетов. Во время Первой мировой войны монахи отправлялись служить на фронт полковыми священниками, монахини работали в госпиталях и шили белье для солдат. Все монастыри жертвовали средства на раненых, особенно выделился Николо-Перервинский монастырь, пожертвовав в декабре 1916 г. 100 тыс. руб. с вложенных в банк билетов 4%; государственной ренты, за что была объявлена высочайшая благодарность⁹⁹.

25 марта 1917 г. Временным правительством было выпущено постановление "Об отмене ограничений в правах белого духовенства и монашествующих, добровольно, с разрешения властей, слагающих с себя сан, а также лишенных сана по суду"¹⁰⁰. Это решение упрощало выход из монашества, и, примечательно, что в ходе исследования не удалось обнаружить свидетельств этого времени о добровольном отречении.

В 1917 г. обсуждались самые острые проблемы общества, в Москве были проведены всероссийские Крестьянский, Мусульманский, Еврейский съезды, на которых заинтересованные стороны предлагали всевозможные проекты решения наболевших проблем. Так, с 1 по 10 июня 1917 г. в Москве был проведен Первый Всероссийский съезд духовенства и мирян, куда собрались 1 247 делегатов со всей страны. Съезд приветствовал революцию, поддержал идею передачи земли трудящимся и требования свободы вероисповеданий. Съезд постановил отмену института благочиния и упразднения духовных консисторий. На съезде присутствовали представители главнейших монастырей и духовных академий, из представителей которых была создана комиссия по монастырской реформе. Помимо подготовки Собора на сессиях рассматривались вопросы усовершенствования "уродливых" церковно-приходских школ, распределение доходов клира, отчуждения церковных земель, передачи всех ценностей церквей государству и даже возможности подачи жалоб на епископов. Интересно, что в 1917 г. ряд писем подавался без подписей, по-видимому, из страха перед начальством. Свщ. Карповым был поставлен вопрос "О противоканоничности монашеского епископата". Нестроения выразились в вопросе о патриаршестве, так, противник его восстановления некий Языков предполагал, что патриарх будет "епископом в квадрате"¹⁰¹.

11 июня 1917 г. в Петрограде начал работу Предсоборный Совет, участники которого использовали материалы Предсоборных Присутствия 1906 г. и Совещания 1912–1914 гг. Совет был разделен на 10 отделов, председателем отдела "Монастырей и монашества" стал будущий новомученик Серафим (Крестьянинов (1875–1937)), архиеп. Тверской. Восьмой отдел "Организация управления монастырями" возглавил новгородский архиеп. Арсений (Стадницкий 1886–1936)); девятый "О миссионерско-просветительно-благотворительной деятельности монастырей" еп. Минский Георгий (Ярошевский (1872–1923)).

С 7 по 14 июля 1917 г. в Московской духовной академии прошел Всероссийский съезд ученого монашества, а 14 июля было организовано Бюро по делам иноческого церковно-просветительского братства ученых иноков, председателем которого был выбран Феодор (Поздеевский (1876–1937), еп. Волоколамский, настоятель Данилова монастыря. В Постановлениях съезда говорилось о монашеской дисциплине и требовалось избегания светской жизни. Подчёркивалось проживания в монастырях родственниц, ношения монахами шляпы, пострижения бороды и волос, исключалась возможность есть мясо, оговаривалось распределение денег братской кружки¹⁰². На Съезде предлагалось создание учебных заведений под руководством учёных иноков, проповедование народу за каждым праздничным богослужением, устройство лекций для интеллигенции.

Следующим стал Съезд представителей от монастырей, также проведенный в стенах Лавры с 16 по 23 июля 1917 г., где участвовали представители известных обителей — Соловецкого, Новоафонского, Валаамского монастырей, Глинской, Оптиной и Саровской пустыней и других. В постановлениях Съезда напоминалось о первичности обетов, послушании, необходимости ученым монахам жить в монастырях и просвещать собратьев, духовном окормлении богомольцев, социально-пастырском служении и роли старчества. Интересной рекомендацией является пожелание, напечатанное на первой странице Постановления "…не считать для себя дозволенным проводить такую же светскую жизнь, как их сослуживцы мирского звания". В разделе, посвященном монастырскому хозяйству, говорится:

"Приобретение материальных благ в монастыре не должно быть целью само по себе, а лишь одним из средств к развитию в нем духовной жизни, как главной иноческой цели. Источники доходов и их извлечения должны исполнятся по возможности самими насельниками обители, причем трудовое послушание наряду с молитвенным подвигом обязан нести по мере своих сил и способностей, не имея права от него отказываться, каждый из насельников обители, входящий в состав братии"¹⁰³.

Съезд определил цели и задачи ведения монастырского хозяйства, оговорив необходимость создания собственно церковной промышленности с помощью разнообразных предприятий, которые должны быть подотчетны и могут кооперировать между собой. В п. 146 предлагалось развивать подсобную деятельность, т.е. хлебопашество, лесоводство, льноводство, производство лечебных трав, огородничество и виноградарство, а также скотоводство, птицеводство, рыбные промыслы; мастерские для изготовления церковной утвари и церковных облачений; мельницы, маслоделие, сыроварни и мыловарни; мастерские кожевенных и ткацких, гончарных и сапожных литейных и металлообрабатывающих; типографии, литографии переплетные; изготовление наглядных учебных пособий; отрасли изящного женского труда в женских обителях¹⁰⁴. Участники предлагали сотрудничество монастырей с мiром через организацию ремесленных и хозяйственных курсов; подготовку инструкторов из среды иноков; создание окружных и центральных организаций как для выписки необходимых материалов и продуктов, так и для сбыта монастырской промышленности¹⁰⁵. Рекомендовалось устройство нескольких свечных заводов, которые бы обслуживали все русские монастыри. Т.о., укрепление экономической базы, развитие хозяйственной жизни и взаимовыгодное партнерство могли бы стать основой монастырского служения.

Тревожная атмосфера времени и революционные события проникали и за монастырские стены. Порой обстановка в монастырской среде откровенно накалялась, вылившись в открытый бунт монахов Данилова монастыря, изгнавших настоятеля, сведения о котором просочились в печать¹⁰⁶. Все чаще появлялись тревожные сведения о забастовках в семинариях, оскудении пожертвований, опустении храмов. В 1916 г. Синод в определении № 676 признал, что началось массовое отпадение от веры, "оскудение религиозного духа… в сфере простого народа"¹⁰⁷, — кризис "симфонии" церковно-государственных отношений был очевиден всем.

В обновленный Синод поступали жалобы на епархиальных архиереев, где безо всякого страха описывалось недостойное поведение некоторых из них. На заседаниях Временного правительства признавалось, что "ни епархиальных съездов, (не говоря уже о Церковных Соборах), ни приходских собраний не созывалось… соборного начала, на котором строилась Православная Церковь с древнейших времен, и что ее главным образом отличало церкви Римско-католической, фактически в Синодальный период в Русской Церкви более не существовало"¹⁰⁸. Один из участников Собора констатировал ощущение "быстро надвигающегося развала и личное сознание безнадежности… неотложность реформ сторонится живых веяний, замыкаясь в тесном кругу отживших… омертвелых установлений"¹⁰⁹.

Священный Собор 1917–1918 гг. решил большинство поставленных вопросов, так, в ходе заседаний обсуждались проекты: "О братстве ученых иноков. О государственном правовом положении монастырей. Об участии ученого монашества в просветительной деятельности монастырей. О главных основаниях, на которых должен быть выработан нормальный монастырский устав для русских монастырей. О прохождении архиереями должностей настоятелей монастырей на заседаниях 3-й сессии, проходившей с 19 июня по 2 июля 1918 г. и о порядке денежных отчислений с монастырей в пользу архиереев" и др.¹¹⁰. Подробный анализ обсуждаемых монашеских реформ не является целью данной работы и рассмотрен в ряде изданий, в частности, предисловии публикации документов Священного Собора¹¹¹. Приоритетным направлением деятельности монастырей объявлялось строгое уставное богослужение, введение во всех российских монастырях общежития, а всем насельникам вменялось нести трудовое послушание. На Соборе обсуждалась идея создания иноческого церковно-просветительского братства для подготовки ученых монахов.

Самым острым стал на Соборе вопрос о благотворительности и социальной деятельности монастырей, вызвав дискуссии среди присутствующих. Хотя инициатива светских участников Собора требовала вести социальную деятельность в интересах мирян, все же Собор ограничился рекомендацией "о ее желательности", но, тем не менее, четко указывалось:

"…для удовлетворения нужд богомольцев и местного населения монастыри устраивают, где возможно: а) приемные покои и аптеки, б) приюты для сирот, в) убежища для инвалидов, г) странноприимные дома. Монастыри приходят на помощь населению во время народных бедствий, помогают семьям заключенных в тюрьмах, кормят нищую братию и одевают нагих"¹¹².

При рассмотрении нереализованных инициатив Поместного собора реформирования монашеской жизни следует отметить, что сейчас многие из них воплощены в жизнь: прежде всего, это общежительство всех современных столичных обителей. И хотя ряд предполагаемых проектов: выборность настоятелей, восстановление старчества и утраченных традиций подвижничества, устроение обществ трезвости¹¹³ и другое участие иноков в лечении "язв" общества не были реализованы, все же единичные исключения есть. Но при всех столичных монастырях существуют воскресные школы для детей и взрослых, организованы регентские и певческие курсы, проводятся лекции, выставки, концерты, паломнические поездки, сбор средств и гуманитарной помощи для нуждающихся, в т.ч. семей беженцев и воющих на Специальной военной операции солдат и мн. др.

Заключение

Завершая исследование, заключим, что видимые несоответствия окружающей действительности высоким идеалам повлекли за собой агрессию разрушения революции 1917 г. Обществу была очевидна необходимость реформ, власти признавали, что "общество — дряблое и душевно больное"¹¹⁴ и нуждается в обновлении. Восстановление патриаршества и избавление Церкви от жесткого контроля синодальных чиновников, обращение к древним образцам иночества давало надежду на радикальное обновление монастырской жизни, чему не дано было осуществиться в силу коренных изменений жизни страны. Быстро усложнявшиеся обстоятельства и стихийно развивающиеся события: война, отречение императора, захват власти большевиками, привели к установлению новой власти. Проведение Поместного Собора совпало с падением Временного правительства, большевистским переворотом, разгоном Учредительного Собрания, и, наконец, изданием Декрета об отделении Церкви от государства. Многие участники этих событий заплатили за свою веру жизнью и не случайно среди них прославлено столько новомучеников.