Статья посвящена изучению охоты как формы досуга в среде позднеантичного епископата IV–VI вв. Цель исследования состоит в выявлении роли охоты в жизни епископов и анализе факторов, обусловивших формирование церковных ограничений этой практики. Источниковую базу составляют позднеантичные эпистолярные памятники, агиографические и поэтические произведения, канонические сборники и законодательные источники. Исследование основано на историко-критическом анализе источников с использованием сравнительно-исторического, историко-генетического и социокультурного подходов. Установлено, что в IV–V вв. охота являлась важным элементом аристократического досуга и средством поддержания социальных связей внутри позднеримской элиты. Показано, что общецерковные запреты на охоту в рассматриваемый период отсутствовали, а случаи отказа от нее определялись преимущественно личными представлениями о пастырском идеале. Вместе с тем выявлено, что к VI в., прежде всего в Галлии, на фоне трансформации аристократической культуры и изменения представлений о должно образе жизни духовенства, сформировались канонические ограничения, касающиеся различных элементов досуга, в том числе охоты.

В 1901–1913 гг. в России имело место религиозное движение за церковную реформу. Доктринальной основой движения было учение о «плоти», утверждавшее мысль о том, что земное бытие в его природно-материальных и психофизических формах имеет свое религиозное значение, и оно было отвергнуто Церковью. Поднятый группой литераторов, вопрос о «плоти» в христианстве был воспринят православными богословами и общественностью как реабилитация язычества. Для В.В. Розанова, Д.С. Мережковского, в 1889–1903 гг. инициировавших обсуждение темы, это был вопрос метафизический (после 1905 г. приобретший общественное значение). Доцент СПбДА А.В. Карташев познакомился с ними на Петербургских религиозно-философских собраниях (1901–1903), где был заявлена тема «плоти». Как учение, вопрос о плоти еще не был ни систематизирован, ни формализован, и существовал в виде больших и малых сентенций, разбросанных по философско-религиозным сочинениям В.В. Розанова, литературно-критическим статьям Д.С. Мережковского и письмам к ним иерея А.П. Устьинского. В 1903 г. Карташев применил телеологический принцип и представил системное видение вопроса. Цель статьи обратиться к этой неисследованной теме в раннем творчестве А.В. Карташева и, применив герменевтический, проблемно-аналогический и хронологический методы, воспроизвести телеологию «плоти» по Карташеву. Исследование проведено в теологическом дискурсе на материале статей: А.В. Карташева, Д.С. Мережковского и полемизировавшего с писателями богослова П.П. Кудрявцева. Для верификации телеологии Карташева привлечена докторская диссертация епископа Кирилла (Зинковского), разделы об отношении к плоти святых отцов Церкви. Анализ текстов показал, что Карташев в 1903 г. по сути комментировал учение Мережковского, но применив основы телеологизма, вышел на системный подход к «плоти» как к «феномену космического бытия». Составляя свою телеология плоти, А.В. Карташев опирался на свои академические знания в патристике, декларировал согласие с Д.С. Мережковским о «равносвятости» плоти и духа, но не вышел за границы церковной традиции.

В статье рассматриваются взаимоотношения проведшего много лет в России ирландского журналиста, специального корреспондента лондонской Дейли Телеграф Эмиля Диллона и «отца» католического модернизма, отлученного от Католической церкви французского священника Альфреда Луази. Материалом для исследования послужила обширная переписка между Диллоном и Луази, сохранившаяся в их личных фондах в архивах Франции, Великобритании и США. Использовались также сведения о Диллоне и Луази в их переписке с другими адресатами. Переписка Диллона и Луази была взаимно доверительной и конфиденциальной. Луази приостановил ревизионистскую трактовку книг Священного Писания, когда перед ним открылась возможность самому стать епископом, и пошел на открытый конфликт с Римом, поскольку это было необходимо для занятия кафедры в Коллеж-де-Франс в условиях антиклерикальной политики Третьей республики. Диллон выражал симпатии к взглядам Луази, делая это под псевдонимом, поскольку открытая поддержка Луази могла поставить под удар его положение специального корреспондента Дейли Телеграф в странах пребывания. Переписка позволяет проследить поддержку, оказанную Луази Диллоном, который при этом оставался скрытым от публики. Мотивы, двигавшие Луази в его трудах, были не столько исследовательскими, сколько конъюнктурно прагматичными.